Сообщение

111

Информации о количестве мест для приема на обучение по различным условиям поступления

Код

Направление подготовки (специальности)

База приёма

Всего

Контрольные цифры приема

По договорам об оказании платных образовательных услуг

Особая квота

Общие условия

Очное

Заочное

Очно-заочное

Очное

Заочное

Очно-заочное

Очное

Заочное

Очно-заочное

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

09.02.02 Компьютерные сети Основное общее образование 30 25 5
09.02.03 Программирование в компьютерных системах Основное общее образование 60 45 15
Среднее общее образование 40 15 15 10
09.02.05 Прикладная информатика (по отраслям) Основное общее образование 30 25 5
11.02.08 Средства связи с подвижными объектами Основное общее образование 30 25 5
11.02.09 Многоканальные телекоммуникационные системы Основное общее образование 60 55 5
Среднее общее образование 10 10
11.02.10 Радиосвязь, радиовещание и телевидение   Основное общее образование 30 25 5
Среднее общее образование 30 25 5
11.02.11 Сети связи и системы коммутации Основное общее образование 30 25 5
38.02.03 Операционная деятельность в логистике  Основное общее образование 30 30
 Среднее общее образование 10 10

Информация о сроках проведения приема

1 июня – начало приёма документов

15 августа – завершение приёма документов на очную форму обучения

30 августа – завершение приёма документов на контракт (очная форма обучения)

15 сентября – завершение приёма документов на заочную форму обучения

Информация по различным условиям поступления

Код Направление подготовки (специальности) Вступительные испытания (в порядке приоритета) Минимальное количество баллов Форма проведения вступительных испытаний, проводимых организацией самостоятельно
09.02.02 Компьютерные сети - - -
- - -
- - -
09.02.03 Программирование в компьютерных системах - - -
- - -
- - -
09.02.05 Прикладная информатика (по отраслям) - - -
- - -
- - -
11.02.08 Средства связи с подвижными объектами - - -
- - -
- - -
11.02.09 Многоканальные телекоммуникацион ные системы - - -
- - -
- - -
11.02.10 Радиосвязь, радиовещание и телевидение - - -
- - -
- - -
11.02.11 Сети связи и системы коммутации - - -
- - -
- - -
38.02.03 Операционная деятельность в логистике - - -
- - -
- - -

Информация об особых правах и преимуществах, указанных в пунктах 33, 37 и 38 Порядка

-

Информация об особых правах, указанных в пунктах 34-36 Порядка

-

Информация о возможности сдачи вступительных испытаний, проводимых организацией самостоятельно, на языке республики Российской Федерации, на территории которой расположена организация, на иностранном языке

-

Информация о порядке учета индивидуальных достижений поступающих

-

Информация об особенностях проведения вступительных испытаний для лиц с ограниченными возможностями здоровья, инвалидов

-

Информация о проведении вступительных испытаний с использованием дистанционных технологий

-

Правила подачи и рассмотрения апелляций по результатам вступительных испытаний, проводимых организацией самостоятельно

-

Программы вступительных испытаний, проводимых организацией самостоятельно

-

-

I Открытый чемпионат «ФГБОУ ВО Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича» по стандартам Ворлдскиллс

С 30 октября по 1 ноября состоится I Открытый чемпионат «ФГБОУ ВО Санкт-Петербургского государственного университета телекоммуникаций им. проф. М.А. Бонч-Бруевича» по стандартам Ворлдскиллс

Соревнования проводятся по следующим компетенциям в соответствии со стандартами Ворлдскиллс:

  • ИТ Программные решения для бизнеса,
  • ИТ Программные решения для бизнеса на платформе 1С:Предприятие,
  • Веб-разработка и дизайн,
  • Сетевое и системное администрирование,
  • Информационные кабельные сети.

 

Место проведения соревнований: Санкт-Петербург, ул. 3 Линия Васильевского острова, дом 30-32.

Организатор чемпионата: Федеральное агентство связи.

Партнеры чемпионата:

  • ОАО «Связьстройдеталь»,
  • ПАО «Ростелеком»,
  • ООО «1С».

 

К участию приглашаются студенты ВУЗов РФ. Участие предполагает оплату организационного взноса. За подробной информацией обращаться в оргкомитет по адресу: Этот адрес электронной почты защищен от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра. , тел. +7-952-385-42-25, Наталья.

Заявки на участие принимаются до 15 октября 2017 года.

С конкурсными заданиями можно ознакомиться здесь.

Документы:

Конкурсная документация по компетенциям:

 


Для справки:

С 1 сентября в России стартовал сезон отборочных соревнований по профессиональному мастерству среди студентов вузов. Это новая чемпионатная ветка WorldSkills, поэтому для студентов, которые примут участие в состязаниях, это будет первый подобный опыт.

Заявки на проведение отборочных соревнований по профессиональному мастерству, которые завершатся национальным финалом в Москве, подали 67 высших учебных заведений. В их числе и Санкт-петербургский государственный университет телекоммуникаций им.проф. М.А.Бонч-Бруевича.

Национальный финал межвузовского чемпионата состоится в ноябре 2017 года. На этих соревнованиях встретятся около 300 конкурсантов, показавших в ходе отборочных этапов наиболее высокие результаты в составе своих сборных. Они будут состязаться в 30 компетенциях из нескольких блоков: «Информационные и коммуникационные технологии», «Искусство и дизайн», «Производство и инженерные технологии», «Строительство и строительные технологии», «Транспорт и логистика, социальные и персональные услуги».

Основная цель проведения вузовского чемпионата - повышение востребованности профессионального образования, ориентированного на реальные запросы работодателей. Кроме того, участие в таких соревнованиях даст возможность студентам адекватно оценить свой уровень подготовки и шансы на трудоустройство после завершения учебы.

Вузовские соревнования по профессиональному мастерству – третье чемпионатное направление, которое развивает WorldSkills Russia.

Помимо него в нашей стране проводятся состязания в рамках традиционной ветки – среди студентов колледжей и техникумов (возраст 16-22 года).

cshernovik

d hfphf,jnrt

28 февраля 2017 года - 95 лет со дня рождения Ю.М.Лотмана

28 февраля 2017 года - 95 лет со дня рождения Ю.М.Лотмана


«Вековое здание культуры»

Читаем Лотмана

Многолетние исследования в области культурологии, литературоведения и истории привели Ю.М. Лотмана к необходимости поисков универсального научного метода. На основе анализа богатейшего историко-культурного материала в книге делается вывод о необходимости применения в гуманитарных исследованиях методов семиотики. Выход автора к понятию семиосферы дает возможность объединить различные области человеческих знаний в глобальное Знание о Человеке. Книга всемирно известного ученого предоставляет читателю возможность не только «следовать за мыслями великого человека», но и пытаться решить поставленные им вопросы, остающиеся открытыми и сегодня.

Лотман, Ю.М. Внутри мыслящих миров. Человек - текст - семиосфера – история.— М.: Языки русской культуры, 1999. –
Режим доступа: http://www.iprbookshop.ru/35650, по паролю.

Семиосфера

(Cм. также семиотика) - понятие, разработанное в семиотической культурологии Ю. М. Лотмана. Семиосфера - это семиотическое пространство, по своему объекту, в сущности, равное культуре; семиосфера - необходимая предпосылка языковой коммуникации. Устройство, состоящее из отправителя, адресата и канала информации, само по себе еще не будет работать. Для этого оно должно быть погружено в семиотическое пространство. То есть участники коммуникации должны иметь предшествующий семиотический культурный опыт. В этом отношении язык - сгусток семиотического пространства с размытыми границами семиотической реальности. Границы размыты потому, что нечто, являющееся сообщением для одного, не является таковым для другого (например, не знающего язык, на котором передается сообщение). Обязательными законами построения семиосферы являются бинарность (см. бинарная оппозиция) и асимметрия (см. функциональная асимметрия полушарий головного мозга). Семиосфера отличается также неоднородностью. Заполняющие семиотическое пространство языки, различные по своей природе, относятся друг к другу в диапазоне от полной взаимной переводимости до столь же полной взаимной непереводимости. При этом разные семиотические языки имеют разные периоды жизни: язык моды, например, гораздо короче, чем литературный язык. Метафорически определяя семиосферу, Ю. М. Лотман пишет: "Представим себе в качестве некоего единого мира, взятого в синхронном срезе, зал музея, где в разных витринах выставлены экспонаты разных эпох, надписи на известных и неизвестных языках, инструкции по дешифровке, составленные методистами пояснительные тексты к выставке, схемы маршрутов экскурсий и правила поведения посетителей, и представим все это как единый механизм.

[...] Мы получим образ семиосферы. При этом не следует упускать из виду, что все элементы семиосферы находятся не в статическом, а подвижном состоянии, постоянно меняя формулы отношения друг к другу"…

По кн.: Руднев, В. Энциклопедический словарь культуры ХХ века. – М.: Аграф, 1999.


«…Смысл настоящей статьи в том, чтобы показать, что лубок живет не в мире разделенных и отдельно функционирующих жанров, а в особой атмосфере комплексной, жанрово не разделенной игровой художественности, которая органична для фольклора и в принципе чужда письменным формам культуры (станковая живопись типологически принадлежит к словесно-письменному этапу культуры). Фольклорный мир искусства задает совершенно особую позицию аудитории. В рамках письменной культуры аудитория “потребляет” текст (слушает или читает, смотрит). В атмосфере фольклорности аудитория играет с текстом и в текст.

… Первое, что бросается в глаза при внимательном рассмотрении русской народной картинки, это совсем иное, чем в получившем самостоятельное бытие жанре гравюры, отношение к другим типам искусства. Особенно органична связь лубка с театром.

Художественное пространство лубочного листа организовано особым образом, ориентируя зрителей на пространственные переживания не живописно-графического, а театрального типа. На это прежде всего указывает мотив рампы и театральных занавесей-драпировок, составляющих рамку многих гравированных листов […] Не только шутовские сюжеты, но и любовные и эпические ориентированы на театральное зрелище, игру.

Особенно значителен в этом смысле тип соотношения изобразительного и словесного текстов. Природа их принципиально иная, чем в современной книжной иллюстрации [...] Словесный текст и изображение соотнесены в лубке не как книжная иллюстрация и подпись, а как тема и ее развертывание: подпись как бы разыгрывает рисунок, заставляя воспринимать его не статически, а как действо.

 

 

… “Зрелищный” характер лубка проявляется и в тех типах народной картинки, которые тяготеют не к спектаклю, а к “рассказу в картинках”. Стремление построить изображение как повествование, в принципе чуждое постренессансной живописи с ее ориентацией на синхронность, но естественное и для различных форм архаического рисунка, иконописи, отчасти и для искусства барокко, породившее, в конечном счете, кинематограф, разнообразно проявилось в искусстве лубка.

… Игровые тексты — не “произведения”, полностью противопоставленные пассивно поглощающей их аудитории. Они лишь некоторые исходные толчки, которые призваны переключить потребителя из обычного в состояние игровой активности. Аудитория находится при этом не вне “произведения”, а в нем. Как определенные виды музыки требуют от аудитории пения или танца, а стереотип кинодраки провоцирует у зрителей подражательные движения, правда чаще всего сковываемые привычкой пассивного сидения в креслах (театр!), так и рисунок может вызывать активную реакцию.

Вспомним, как рисуют дети. Цель их деятельности не рисунок, а рисование. При этом рисование провоцирует определенное игровое поведение: приговаривание, возбужденные жесты и выкрики […] Именно на такое активное и синкретическое восприятие, при котором рисунок связан с игрой, а скульптура сливается с игрушкой, рассчитан лубок. Не понимая того, что он в определенном отношении не аналог, а антипод знакомых нам форм “культурного” изобразительного искусства, мы лишаем себя возможности проникнуть в его эстетическую природу».

Лотман, Ю.М. Художественная природа русских народных картинок// Мир народной картинки/ М.А. Ахметьев [и др.].— М.: Прогресс-Традиция, 1999. . –
Режим доступа: http://www.iprbookshop.ru/27851, по паролю.


Лотман, Ю.М. В школе поэтического слова. Пушкин. Лермонтов. Гоголь: кн. для учителя/Лотман; худ. А.Н.Ковалев. – М.: Просвещение, 1988.

 

Введение

«…В культуре нет и не бывает «лишнего» (нельзя быть «слишком культурным», как слишком умным или добрым). Преодоление наукобоязни — этой, к сожалению, распространенной болезни — важнейший шаг на пути к той школе, создать которую требует от нас время.

… Эта книга — не монография. Это сборник статей, сосредоточенных вокруг узловых вопросов школьного курса истории русской литературы начала XIX в. и имеющих целью расширить кругозор учителя, заставить его задуматься, по возможности стимулировать его дальнейшее чтение. Школа должна приучать людей думать, а потому она не имеет права упрощать реальный исторический процесс, сглаживать трудности, приучать к простым и бездумным ответам. Приучить ученика понимать, чувствовать, любить литературу, — чтобы эти слова не остались пустыми, надо над ними задуматься и четко представить, что это три разные задачи. И средства для их достижения различные. Именно поэтому автор включил в настоящий сборник три типа статей. Анализ идей, лежащих в основе тех или иных художественных произведений, расширяет понимание, приучает видеть в литературном тексте акт мысли, требующий от читателя встречных интеллектуальных усилий.

Однако художественное произведение — не рифмованные прописи, а органическое создание творческого гения их автора. Его надо не только понять — им надо насладиться, пережить, перечувствовать. Ученика надо научить «художественному слуху». С этой целью в книгу включены исследования художественной ткани, стиля. Конечная цель этого вида работы — привить чуткость к поэтическому слову.

Любовь — чувство личное. Для того чтобы ученик полюбил произведение, оно должно перестать быть безликой книгой на полке и тем более не «заданием». Читатель должен почувствовать стоящую за книгой личность автора, его судьбу, его радости и страдания, цели и надежды. Третья группа статей вводит образ человека той далекой от нас эпохи. Автор стремился дать не парадный, условный портрет, а живую личность, способную вызвать непосредственный читательский отклик…»

Вместо заключения

«…Книга, стоящая на полке, — еще не произведение. Ее надо оживить, не просто прочесть и добиться первичного понимания, а вступить с ней в диалог… …Превращая писателя в сборник нравоучительных прописей, скрывая его человеческие слабости или прямые недостатки, мы заменяем живое лицо безжизненным монументом. А монументы не вызывают эмоций. Другая опасность — прямо противоположна. И если первой грешат некоторые учебники, то вторая грозит наводнить популярную литературу: творческая жизнь писателя подменяется «тайнами» и «загадками», ворошащими интимные стороны его биографии и часто надуманными в угоду вкусам части читателей.

Но все, о чем говорилось выше — только подготовительная работа, расчистка поля. За ней начинается главная — работа с текстом. Работа эта многообразна по методам и, когда речь идет о великих произведениях, никогда не может быть окончена. Дело в том, что подлинно великое произведение — не мертвое собрание типографских знаков, а живой собеседник, богатство души и ума которого неисчерпаемо.

Но для того, чтобы с пользой для себя насладиться беседой с таким собеседником, надо стремиться встать на уровень его мыслей, научиться понимать его идеи, овладеть высоким строем его поэтического языка. Духовная близость, понимание не даются даром — они требуют напряженного усилия ума. Одна из причин, почему школьники и молодежь отучаются читать классику, состоит в привычке к облегченному чтению, следствием чего является отвычка от умственного труда вообще. Читать халтуру легче, чем Достоевского, а смотреть ту же халтуру по телевизору легче, чем ее читать. Если исходить из того, что труд это физическая работа или, на худой конец, изучение точных наук, а искусство — отдых и развлечение, то совершенно логичным сделается вывод о том, что отдых должен быть легким и телевизионный детектив следует предпочесть «Братьям Карамазовым»...

Ошибка заключается и в предположении, что эстетическое наслаждение есть нечто непосредственно данное и не требующее ни культуры, ни напряжения. Нет, наслаждение искусством не дается «бесплатно» ни неучу, ни ленивцу — оно есть награда за самовоспитание, приучающее душу к труду, как к нормальному состоянию […]»


Лотман, Ю.М. Роман А.С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий: пособие для учителя/Ю.М.Лотман; худ. Л.А.Яценко. – Л.: Просвещение, 1983.

 

От составителя

«…Отношение текста реалистического произведения к миру вещей и предметов в окружающей действительности строится по совершенно иному плану, чем в системе романтизма. Поэтический мир романтического произведения был абстрагирован от реального быта, окружающего автора и его читателей. Если явления быта и вводились в текст, то это был чужой быт: экзотический быт других народов или старинный быт своего мог восприниматься поэтически, современный простонародный, чиновничий или светский – лишь сатирически. Но в любом случае это был не «свой», а «их» быт, с которым читатель соприкасался именно как читатель, то есть только в литературе. Мир поэзии возвышенной и благородной, сливаясь с миром лирических переживаний автора и читателя, был очищен от ассоциаций с низменными реалиями окружающей жизни, а мир поэзии сатирической, погруженной в быт, был удален от интимно-лирических переживаний автора. В результате между поэтическим текстом и лежащей за пределами текста жизнью сознательно создавалась пропасть . С точки зрения комментария это приводит к тому, что поэтическое восприятие романтического произведения возможно и без детальных сведений о быте эпохи, в которую оно написано.

Пушкинский текст в «Евгении Онегине» построен по иному принципу: текст и внетекстовой мир органически связаны, живут в постоянном взаимном отражении, перекликаются намеками, отсылками, то звуча в унисон, то бросая друг на друга иронический отсвет, то вступая в столкновение. Понять «Евгения Онегина», не зная окружающей Пушкина жизни – от глубоких движений идей эпохи до «мелочей» быта, – невозможно. Здесь важно все, вплоть до мельчайших черточек […]

…Принятое Пушкиным построение текста создает особый образ аудитории. Пушкинский читатель всегда неоднороден: это и интимные друзья, и отдаленные потомки. Причем в одних случаях текст предельно понятен лишь тому, кто лично знает автора и все особенности его судьбы, а в других – лишь тому, кто смотрит на произведение из глубин будущих веков. Так, читатель, уже знакомый с «Анной Карениной», романами Тургенева и Гончарова, «Возмездием» Блока и «Поэмой без героя» Ахматовой, видит в «Евгении Онегине» потенциально скрытые смыслы, ускользавшие от внимания современников. Самый масштаб создания не был понятен даже наиболее прозорливым читателям 1820-1830-х гг. Только Белинский в начале 1840-х гг. смог определить историческое место «Евгения Онегина», и с тех пор каждое новое достижение русской литературы вносит что-то новое в трактовку пушкинского романа…»


Лотман, Ю.М. О поэтах и поэзии. Анализ поэтического текста: статьи, исследования, заметки. – СПб.: Искусство-СПб, 1996.

Введение

В предлагаемой вниманию читателей книге предметом исследования будет художественный текст как таковой . Именно специфически художественное значение текста, делающее его способным выполнять определенную - эстетическую - функцию, будет предметом нашего внимания. Это определит и особенности нашего подхода.

В реальной жизни культуры тексты, как правило, полифункциональны: один и тот же текст выполняет не одну, а несколько (порой - много) функций. Так, средневековая икона, храмовое сооружение античной эпохи или периода европейского средневековья, Возрождения, периода барокко выполняют одновременно и религиозную и эстетическую функцию, военные уставы и правительственные законодательные акты эпохи Петра I были одновременно документами юридическими и публицистическими, воззвания генералов Конвента, "Наука побеждать" Суворова, приказы по дивизии Михаила Орлова могут рассматриваться и как военно-исторические тексты, и как памятники публицистики, ораторского искусства, художественной прозы. В определенных условиях подобные совмещения функций оказываются не только частым, но и закономерным, необходимым явлением: для того чтобы текст мог выполнить свою функцию, он должен нести еще некоторую дополнительную. Так, в определенных условиях, для того чтобы икона могла восприниматься как религиозный текст и выполнить эту свою социальную функцию, она должна еще быть и произведением искусства. Возможна и обратная зависимость - для того чтобы восприниматься как произведение искусства, икона должна выполнять присущую ей религиозную функцию. Поэтому перенесение ее в музей (а в определенном смысле - и отсутствие религиозного чувства у зрителя) уже нарушает исторически присущий тексту эффект единства двух общественных функций.

Сказанное в наибольшей мере относится к литературе. Соединение художественной функции с магической, юридической, нравственной, философской, политической составляет неотъемлемую черту социального функционирования того или иного художественного текста. При этом здесь чаще всего налицо двусторонняя связь: для того чтобы выполнить определенную художественную задачу, текст должен одновременно нести и нравственную, политическую, философскую, публицистическую функции. И наоборот: для того чтобы выполнить определенную, например политическую, роль, текст должен реализовывать и эстетическую функцию. Конечно, в ряде случаев реализуется только одна функция. Исследование того, какие пучки функций могут совмещаться в пределах одного текста, дало бы интересные показатели для построения типологии культуры. Например, в XVIII в. соединение художественной и моралистической функций было условием для эстетического восприятия текста, для Пушкина и Гоголя соединение этих двух функций в одном тексте делается запретным.

Колебания в границах понятия "художественный текст" продолжаются и в литературе новейшего периода. Большой интерес в этом отношении представляет мемуарная литература, которая то сама противопоставляет себя художественной прозе, "вымыслу", то начинает занимать в ее составе одно из ведущих мест. В равной мере это относится и к очерку с его специфической ролью в 1840-е, 1860-е и 1950-е гг. Маяковский, составляя тексты для "Окон РОСТА" или стихотворные рекламы для ГУМа, вряд ли преследовал чисто поэтические цели (ср. "Приказ № 2 по армии искусств"). Однако для нас принадлежность этих текстов истории русской поэзии не может быть оспорена.

Относительность границ "художественного" и "нехудожественного" текста видна на примере истории документального кино.

Сложность, порой диффузность социального функционирования текстов естественно толкает исследователя на диффузность подхода к изучаемому объекту: представляется вполне закономерным не расчленять как объекты исследования то, что в жизни функционирует слитно.

Однако против этого приходится решительно возражать. Для того чтобы понять сложное взаимодействие различных функций одного и того же текста, необходимо предварительно рассмотреть каждую из них в отдельности, исследовать те объективные признаки, которые позволяют данному тексту быть произведением искусства, памятником философской, юридической или иной формы общественной мысли. Такое аспектное рассмотрение текста не заменяет изучения всего богатства его связей, но должно предварять это последнее. Анализу взаимодействия общественных функций текста должно предшествовать их вычленение и описание, нарушение этой последовательности шло бы вразрез с элементарным требованием науки - восходить от простого к сложному.

Предлагаемая читателю работа посвящена именно этой, начальной стадии анализа художественного текста. Из всего богатства проблем, возникающих при анализе произведения искусства, мы вычленяем одну, сравнительно более узкую - собственно эстетическую природу литературного произведения.

Некоторые выводы

«…Поэтическая структура представляет собой гибкий и сложно устроенный художественный механизм. Разнообразные возможности хранения и передачи информации достигают в нем такой сложности и совершенства, что в этом отношении с ним не может сравниться ничто, созданное руками человека. Как мы видели, поэтическая структура распадается на многие частные виды организации. Хранение информации возможно за счет разнообразия, возникающего от разницы между этими субструктурами, а также потому, что каждая из субструктур не действует автоматически, а распадается по крайней мере на две частные подструктуры более низкого уровня, которые, взаимопересекаясь, деавтоматизируют текст, вносят в него элементы случайности. Но поскольку случайное относительно одной подструктуры входит как системное в другую, оно может быть и системно, и непредсказуемо одновременно, что создает практически неисчерпаемые информационные возможности.

Одновременно поэтический мир - модель реального мира, но соотносится с ним чрезвычайно сложным образом. Поэтический текст - мощный и глубоко диалектический механизм поиска истины, истолкования окружающего мира и ориентировки в нем […]

…Цель поэзии, конечно, не "приемы", а познание мира и общение между людьми, самопознание, самопостроение человеческой личности в процессе познания и общественных коммуникаций. В конечном итоге цель поэзии совпадает с целью культуры в целом. Но эту цель поэзия реализует специфически, и понимание этой специфики невозможно, если игнорировать ее механизм, ее внутреннюю структуру. Механизм же этот, действительно, легче обнаруживается тогда, когда он вступает в конфликт с автоматизмом языка. Однако, как мы видели, не только удаление от естественных норм языка, но и приближение к ним может быть источником художественного эффекта. В мир языкового автоматизма, тех структурных закономерностей, которые не имеют в естественном языке альтернативы, поэзия вносит свободу. Первоначально эта свобода проявляется в построениях, которые в языке невозможны или неупотребительны. Затем возможно и приближение к норме обычной речи, вплоть до полного совпадения. Но поскольку это совпадение будет не результатом языкового автоматизма, а следствием выбора одной из ряда возможностей, оно может стать носителем художественной информации.

В самом языке есть резерв художественных значений - естественная синонимия в лексике и параллельные формы на всех других уровнях. Давая возможность выбора, они являются источником стилистических значений. Сущность поэтической структуры в том, что она заведомо несинонимические и неэквивалентные единицы употребляет как синонимы и адекваты. При этом язык превращается в материал построения разнообразных моделей, а собственная структура языка, в свою очередь, оказывает на них воздействие […]

…Кроме естественного языка человек имеет еще по крайней мере две стихийно ему данные и поэтому не заметные для него, но тем не менее очень мощные моделирующие системы, которые активно формируют его сознание. Это - система "здравого смысла", каждодневного бытового сознания и пространственно-зрительная картина мира.

Искусство вносит свободу в автоматизм и этих миров, разрушая однозначность господствующих в них связей и расширяя тем самым границы познания…»


Лотман, Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века)/Ю.М.Лотман; худ. А.В.Ивашенцева. – СПб.: Искусство - СПб, 1997.

Беседы о русской культуре» принадлежат перу блестящего исследователя русской культуры Ю. М. Лотмана. В свое время автор заинтересованно откликнулся на предложение «Искусства — СПБ» подготовить издание на основе цикла лекций, с которыми он выступал на телевидении. Работа велась им с огромной ответственностью — уточнялся состав, главы расширялись, появлялись новые их варианты. Автор подписал книгу в набор, но вышедшей в свет ее не увидел — 28 октября 1993 года Ю. М. Лотман умер. Его живое слово, обращенное к многомиллионной аудитории, сохранила эта книга. Она погружает читателя в мир повседневной жизни русского дворянства XVIII — начала XIX века. Мы видим людей далекой эпохи в детской и в бальном зале, на поле сражения и за карточным столом, можем детально рассмотреть прическу, покрой платья, жест, манеру держаться. Вместе с тем повседневная жизнь для автора — категория историко-психологическая, знаковая система, то есть своего рода текст. Он учит читать и понимать этот текст, где бытовое и бытийное неразделимы.

«Собранье пестрых глав», героями которых стали выдающиеся исторические деятели, царствующие особы, рядовые люди эпохи, поэты, литературные персонажи, связано воедино мыслью о непрерывности культурно-исторического процесса, интеллектуальной и духовной связи поколений. В специальном выпуске тартуской «Русской газеты», посвященном кончине Ю. М. Лотмана, среди его высказываний, записанных и сбереженных коллегами и учениками, находим слова, которые содержат квинтэссенцию его последней книги: «История проходит через Дом человека, через его частную жизнь. Не титулы, ордена или царская милость, а „самостоянье человека“ превращает его в историческую личность».

 

Введение: Быт и культура

«… Культура, прежде всего, — понятие коллективное. Отдельный человек может быть носителем культуры, может активно участвовать в ее развитии, тем не менее по своей природе культура, как и язык, — явление общественное, то есть социальное.

Следовательно, культура есть нечто общее для какого-либо коллектива — группы людей, живущих одновременно и связанных определенной социальной организацией. Из этого вытекает, что культура есть форма общения между людьми и возможна лишь в такой группе, в которой люди общаются. (Организационная структура, объединяющая людей, живущих в одно время, называется синхронной, и мы в дальнейшем будем пользоваться этим понятием при определении ряда сторон интересующего нас явления).

Всякая структура, обслуживающая сферу социального общения, есть язык. Это означает, что она образует определенную систему знаков, употребляемых в соответствии с известными членам данного коллектива правилами. Знаками же мы называем любое материальное выражение (слова, рисунки, вещи и т. д.), которое имеет значение и, таким образом, может служить средством передачи смысла.

Следовательно, культура имеет, во-первых, коммуникационную и, во-вторых, символическую природу. Остановимся на этой последней. Подумаем о таком простом и привычном, как хлеб. Хлеб веществен и зрим. Он имеет вес, форму, его можно разрезать, съесть. Съеденный хлеб вступает в физиологический контакт с человеком. В этой его функции про него нельзя спросить: что он означает? Он имеет употребление, а не значение. Но когда мы произносим: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», — слово «хлеб» означает не просто хлеб как вещь, а имеет более широкое значение: «пища, потребная для жизни». А когда в Евангелии от Иоанна читаем слова Христа: «Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать» (Иоанн, 6:35), то перед нами — сложное символическое значение и самого предмета, и обозначающего его слова.

Меч также не более чем предмет. Как вещь он может быть выкован или сломан, его можно поместить в витрину музея, и им можно убить человека. Это все — употребление его как предмета, но когда, будучи прикреплен к поясу или поддерживаемый перевязью помещен на бедре, меч символизирует свободного человека и является «знаком свободы», он уже предстает как символ и принадлежит культуре.

В XVIII веке русский и европейский дворянин не носит меча — на боку его висит шпага (иногда крошечная, почти игрушечная парадная шпага, которая оружием практически не является). В этом случае шпага — символ символа: она означает меч, а меч означает принадлежность к привилегированному сословию.

Принадлежность к дворянству означает и обязательность определенных правил поведения, принципов чести, даже покроя одежды. Мы знаем случаи, когда «ношение неприличной дворянину одежды» (то есть крестьянского платья) или также «неприличной дворянину» бороды делались предметом тревоги политической полиции и самого императора.

Шпага как оружие, шпага как часть одежды, шпага как символ, знак дворянства — всё это различные функции предмета в общем контексте культуры […]

… Итак, область культуры — всегда область символизма.


Мы употребили выражение «вековое здание культуры». Оно не случайно. Мы говорили о синхронной организации культуры. Но сразу же надо подчеркнуть, что культура всегда подразумевает сохранение предшествующего опыта. Более того, одно из важнейших определений культуры характеризует ее как «негенетическую» память коллектива.

Культура есть память. Поэтому она всегда связана с историей, всегда подразумевает непрерывность нравственной, интеллектуальной, духовной жизни человека, общества и человечества. И потому, когда мы говорим о культуре нашей, современной, мы, может быть сами того не подозревая, говорим и об огромном пути, который эта культура прошла. Путь этот насчитывает тысячелетия, перешагивает границы исторических эпох, национальных культур и погружает нас в одну культуру — культуру человечества.

Поэтому же культура всегда, с одной стороны, — определенное количество унаследованных текстов, а с другой — унаследованных символов.

height: 300px Символы культуры редко возникают в ее синхронном срезе. Как правило, они приходят из глубины веков и, видоизменяя свое значение (но не теряя при этом памяти и о своих предшествующих смыслах), передаются будущим состояниям культуры. Такие простейшие символы, как круг, крест, треугольник, волнистая линия, более сложные: рука, глаз, дом — и еще более сложные (например, обряды) сопровождают человечество на всем протяжении его многотысячелетней культуры.

Следовательно, культура исторична по своей природе. Само ее настоящее всегда существует в отношении к прошлому (реальному или сконструированному в порядке некоей мифологии) и к прогнозам будущего. Эти исторические связи культуры называют диахронными. Как видим, культура вечна и всемирна, но при этом всегда подвижна и изменчива. В этом сложность понимания прошлого (ведь оно ушло, отдалилось от нас). Но в этом и необходимость понимания ушедшей культуры: в ней всегда есть потребное нам сейчас, сегодня.

Мы изучаем литературу, читаем книжки, интересуемся судьбой героев. Нас волнуют Наташа Ростова и Андрей Болконский, герои Золя, Флобера, Бальзака. Мы с удовольствием берем в руки роман, написанный сто, двести, триста лет назад, и мы видим, что герои его нам близки: они любят, ненавидят, совершают хорошие и плохие поступки, знают честь и бесчестие, они верны в дружбе или предатели — и все это нам ясно.

Но вместе с тем многое в поступках героев нам или совсем непонятно, или — что хуже — понято неправильно, не до конца. Мы знаем, из-за чего Онегин с Ленским поссорились. Но как они поссорились, почему вышли на дуэль, почему Онегин убил Ленского (а сам Пушкин позже подставил свою грудь под пистолет)? Мы много раз будем встречать рассуждение: лучше бы он этого не делал, как-нибудь обошлось бы. Они не точны, ведь чтобы понимать смысл поведения живых людей и литературных героев прошлого, необходимо знать их культуру: их простую, обычную жизнь, их привычки, представления о мире и т. д. и т. п.

Вечное всегда носит одежду времени, и одежда эта так срастается с людьми, что порой под историческим мы не узнаем сегодняшнего, нашего, то есть в каком-то смысле мы не узнаем и не понимаем самих себя […]

Человек меняется, и, чтобы представить себе логику поступков литературного героя или людей прошлого — а ведь мы равняемся на них, и они как-то поддерживают нашу связь с прошлым, — надо представлять себе, как они жили, какой мир их окружал, каковы были их общие представления и представления нравственные, их служебные обязанности, обычаи, одежда, почему они поступали так, а не иначе. Это и будет темой предлагаемых бесед.


height: 350pxОпределив, таким образом, интересующие нас аспекты культуры, мы вправе, однако, задать вопрос: не содержится ли в самом выражении «культура и быт» противоречие, не лежат ли эти явления в различных плоскостях? В самом деле, что такое быт? Быт — это обычное протекание жизни в ее реально-практических формах; быт — это вещи, которые окружают нас, наши привычки и каждодневное поведение. Быт окружает нас как воздух, и, как воздух, он заметен нам только тогда, когда его не хватает или он портится. Мы замечаем особенности чужого быта, но свой быт для нас неуловим — мы склонны его считать «просто жизнью», естественной нормой практического бытия. Итак, быт всегда находится в сфере практики, это мир вещей прежде всего. Как же он может соприкасаться с миром символов и знаков, составляющих пространство культуры?

Обращаясь к истории быта, мы легко различаем в ней глубинные формы, связь которых с идеями, с интеллектуальным, нравственным, духовным развитием эпохи самоочевидна. Так, представления о дворянской чести или же придворный этикет, хотя и принадлежат истории быта, но неотделимы и от истории идей. Но как быть с такими, казалось бы, внешними чертами времени, как моды, обычаи каждодневной жизни, детали практического поведения и предметы, в которых оно воплощается? Так ли уж нам важно знать, как выглядели «Лепажа стволы роковые», из которых Онегин убил Ленского, или — шире — представлять себе предметный мир Онегина?

Однако выделенные выше два типа бытовых деталей и явлений теснейшим образом связаны. Мир идей неотделим от мира людей, а идеи — от каждодневной реальности. Александр Блок писал:

Случайно на ноже карманном

Найди пылинку дальних стран —

И мир опять предстанет странным…

 height: 350px «Пылинки дальних стран» истории отражаются в сохранившихся для нас текстах — в том числе и в «текстах на языке быта». Узнавая их и проникаясь ими, мы постигаем живое прошлое. Отсюда — метод предлагаемых читателю «Бесед о русской культуре» — видеть историю в зеркале быта, а мелкие, кажущиеся порой разрозненными бытовые детали освещать светом больших исторических событий.

Какими же путями происходит взаимопроникновение быта и культуры? Для предметов или обычаев «идеологизированного быта» это самоочевидно: язык придворного этикета, например, невозможен без реальных вещей, жестов и т. д., в которых он воплощен и которые принадлежат быту. Но как связываются с культурой, с идеями эпохи те бесконечные предметы повседневного быта, о которых говорилось выше?

Сомнения наши рассеются, если мы вспомним, что все окружающие нас вещи включены не только в практику вообще, но и в общественную практику, становятся как бы сгустками отношений между людьми и в этой своей функции способны приобретать символический характер […]

… Однако быт — это не только жизнь вещей, это и обычаи, весь ритуал ежедневного поведения, тот строй жизни, который определяет распорядок дня, время различных занятий, характер труда и досуга, формы отдыха, игры, любовный ритуал и ритуал похорон. Связь этой стороны быта с культурой не требует пояснений. Ведь именно в ней раскрываются те черты, по которым мы обычно узнаем своего и чужого, человека той или иной эпохи, англичанина или испанца.

Обычай имеет еще одну функцию. Далеко не все законы поведения фиксируются письменно. Письменность господствует в юридической, религиозной, этической сферах. Однако в жизни человека есть обширная область обычаев и приличий. «Есть образ мыслей и чувствований, есть тьма обычаев, поверий и привычек, принадлежащих исключительно какому-нибудь народу». Эти нормы принадлежат культуре, они закрепляются в формах бытового поведения, всего того, о чем говорится: «так принято, так прилично». Эти нормы передаются через быт и тесно соприкасаются со сферой народной поэзии. Они вливаются в память культуры…


В повести «Из записок князя Д. Нехлюдова. Люцерн» Толстой писал:
«Седьмого июля 1857 года в Люцерне перед отелем Швейцергофом, в котором останавливаются самые богатые люди, странствующий нищий певец в продолжение получаса пел песни и играл на гитаре. Около ста человек слушало его. Певец три раза просил всех дать ему что-нибудь. Ни один человек не дал ему ничего, и многие смеялись над ним.

Вот событие, которое историки нашего времени должны записать огненными неизгладимыми буквами. Это событие значительнее, серьезнее и имеет глубочайший смысл, чем факты, записываемые в газетах и историях <…> Это факт не для истории деяний людских, но для истории прогресса и цивилизации».

Толстой был глубочайше прав: без знания простой жизни, ее, казалось бы, «мелочей» нетпонимания истории. Именно понимания, ибо в истории знать какие-либо факты и понимать их — вещи совершенно разные. События совершаются людьми. А люди действуют по мотивам, побуждениям своей эпохи. Если не знать этих мотивов, то действия людей часто будут казаться необъяснимыми или бессмысленными.

 

Сфера поведения — очень важная часть национальной культуры, и трудность ее изучения связана с тем, что здесь сталкиваются устойчивые черты, которые могут не меняться столетиями, и формы, изменяющиеся с чрезвычайной скоростью. Когда вы стараетесь объяснить себе, почему человек, живший 200 или 400 лет тому назад, поступил так, а не иначе, вы должны одновременно сказать две противоположные вещи: «Он такой же, как ты. Поставь себя на его место» — и: «Не забывай, что он совсем другой, он — не ты. Откажись от своих привычных представлений и попытайся перевоплотиться в него»…

Иллюстрации:

Гравюра из книги Б. Фишера «Искусство фехтовать во всем его пространстве: новое описание со всеми нужными познаниями как владеть шпагою» (СПб., 1796)

Неизвестный художник. И. Д. Якушкин на крыльце дома среди родственников жены. Акв.

1834. Серия силуэтов, созданных силуэтистом-любителем Хвощинским, изображает рязанское дворянское общество 1830-х гг. и была подарена Н. Г. Рюмину на память по случаю переезда его из Рязани в Москву. В 1914 г. серия находилась в собрании Л. Н. Погожевой.

К. Гампельн. Портрет братьев Коновницыных. Рис. 1825.

Неизвестный художник. X., м. Конец 1830-х — нач. 1840-х. Жилая комната в мезонине дворянского особняка

А. Е. Мартынов. Литогр. 1821–1824. Серия «Бал в Иркутске»

 


Лотман, Ю.М. Великосветские обеды. Панорама столичной жизни/Ю.М.Лотман, Е.А.Погосян. – СПб.: Пушкинский фонд, 1996. – (Серия «Былой Петербург»).

Эта книга рисует те стороны русской жизни середины XIX века, которые обычно ускользают от внимания историков. Первая часть книги представляет собой исследования гастрономических нравов русской аристократии, в частности, гастрономических порядков в семье обер-шталмейстера императорского двора П.Д. Дурново. Авторы подробно анализируют ассортимент блюд и застольный ритуал, дают выразительные характеристики участникам обедов в доме Дурново.

Вторая часть книги - подневная запись (с осени 1857 до весны 1858 гола) меню обедов и присутствовавших на них гостей, а также указывающая на возможные темы застольных бесед летопись злободневных событий тогдашней жизни, перемежающаяся петербургскими письмами Дурново-младшего к отцу и выдержками из парижского дневника Дурново-старшего. Книга богато иллюстрирована своеобразной изобразительной хроникой, заимствованной из периодических изданий тех лет.

 

 

Предисловие

«Предлагаемые вниманию читателя документы - меню обедов, которые имели место в 1857-1858 годах в доме Петра Павловича Дурново. Ежедневно составляющиеся программы обедов бережно собирали и потом переплетали. Получались пухлые книжки, их заботливо хранили из поколения в поколение в семейном архиве наряду с письмами, дневниками, фотографиями. "Роспись обедов" за 1857-858 годы, которая в свое время попала в библиотеку одного из составителей этой книги, и публикуется здесь.

Длинная цепочка блюд, сменявших друг друга на столе Дурново, вводит читателя в ту область повседневной бытовой жизни, которая часто ускользает от внимания историков, но, вместе с тем, для людей той эпохи составляла одну из наиболее ощутимых сторон реальности.

И тут мы оказываемся перед необходимостью решить задачу, которая кажется принципиально неразрешимой: пользуясь лишь словом, мы попытаемся воссоздать мир предельно вещественный – мир кулинарных шедевров; а они – эти шедевры – были задуманы и созданы многие десятилетия назад именно для того, чтобы тут же быть уничтоженными.

Но обед или ужин – это не только блюда, подаваемые на стол, не только обеденный ритуал и интерьер столовой. Это и настроение гостей, и застольные разговоры, а порой – и споры. Такая устная история еще труднее дается нам в руки, чем систория быта. Застольный разговор – сфера, еще совершенно неизученная а между тем это одна из чрезвычайно активных сторон бытовой жизни. Она еще в большей степени, чем кулинарное искусство, принадлежит к тем сторонам жизни, которые на миг вспыхивают и тут же исчезают, почти не оставляя следов.

Помещая в нашу книгу в качестве дополнения к меню каждодневные бытовые, политические или какие-либо другие сообщения из газет и журналов того времени, которые, как можно предположить, могли служить предметом застольного разговора, мы не стемились к строго научной реконструкции феномена застольной беседы. Цель этих «комменртариев» в том, чтобы помочь читателю установить контекст, в котором слова меню оживут, получат какое-то дополнительное значение…»


«Ю. М. Лотман внес большой вклад в исследование истории русской культуры. По его книгам о А. С. Пушкине, М. Ю. Лермонтове, Н. В. Гоголе, Н. М. Карамзине учились многие поколения студентов. Каждая из этих книг представляет собой значительное событие в истории культуры, ибо отличается от обычных трудов по литературоведению оригинальным подходом и глубиной анализа, соединением истории культуры и истории души. Несомненный интерес представляют «Беседы о русской культуре», посвященные изучению быта и традиций русского дворянства XVIII — начала XIX в. Лотман погружает читателя в повседневную жизнь этого сословия, позволяя увидеть людей той эпохи на службе и в военных походах, воспроизвести ритуалы сватовства и брака, проникнуть в особенности женского мира и личных отношений, понять значение маскарадов и карточной игры, правил дуэли и понятия чести. Долгое время дворянская культура оставалась вне научного исследования, была «ничейной землей», или в ней подчеркивались лишь ее классовые черты. Лотман стремился восстановить историческую правду о значении дворянской культуры, подарившей Фонвизина и Державина, Радищева и Новикова, Пушкина и декабристов, Лермонтова и Чаадаева, Толстого и Тютчева. «Из истории нельзя вычеркивать ничего. Слишком дорого это обходится», — пишет Лотман [… ]

 

…Переплетение историзма и современности, синхронных и диахронных связей, образуют живую ткань культуры. Чтобы понять культуру народа, сословия, страны, необходимо воспроизвести эти связи во всем объеме. Надо представить себе, как жили люди, какой мир их окружал, почему поступали так, а не иначе, каковы были их обычаи и привычки, распорядок труда и отдыха. Иначе говоря, надо понять повседневную жизнь человека в ее реально-практических формах. Это образует тот быт, который считается «просто жизнью», и мы склонны его замечать тогда, когда он нарушается. Но именно в нем существует человек, в нем «творится» культура. В доме и за его порогом, на улице и в общественном здании, в общении с людьми разных возрастов и сословий, в отношении к природе и окружающему миру проявляется культура. Пространство повседневного быта наполнено огромным числом предметов, которыми пользуется человек. Именно они определяют его умения и навыки, жесты и манеру одеваться, ритм жизни и символику общения. В них мы различаем исторически глубинные формы, унаследованную старину, хранящую тепло прежней жизни и напоминающую о предках. Так, часто упоминаемая «связь времен» существует именно в повседневности. Как писал А. Блок, «случайно на ноже карманном найди пылинку дальних стран...» Бытовые детали, вещи повседневного существования могут многое рассказать о культуре человека, его принадлежности к сословию. Представления о дворянском этикете, нормах поведения неотделимы от истории вещей. Недаром в музеях столь большое внимание придается интерьеру, кругу предметов, соответствующих духу эпохи. Вещи помогают увидеть историю в зеркале быта.

Удивительно интересный анализ бытовой культуры предпринят Ю. М. Лотманом и Е. А. Погосян в книге «Великосветские обеды». В ней представлена гастрономическая культура русской аристократии середины XIX в. Подробно исследуются последовательность блюд, повседневное и праздничное меню, застольный ритуал и возможные темы бесед, сервировка и украшение стола, летопись событий, упоминаемых в прессе. Роспись обедов в доме П. П. Дурново хранилась в семейном архиве и дала возможность воссоздать не только мир русской и европейской кухни, труд искусных кулинаров, но и круг приглашенных гостей, их положение в обществе, кареты для выезда и костюм, прически, украшения и наряды дам. Особый интерес представляет «книга расхода и прихода», по которой можно судить о продуктах и ценах того времени. Письма и дневники свидетельствуют об отношениях отца и сына Дурново, манере обращения друг к другу, обсуждаемых событиях. Приведенные рисунки и портреты дают представление о жизни Санкт-Петербурга тех времен. Мир идей неотделим от мира людей, а идеи — от каждодневной реальности, отмечает Лотман. Символическая сторона быта органично связана с культурой, существуя в контексте своего времени, выражая определенный стиль и общность языка. Даже в том случае, если предметы собраны случайно, они отражают умонастроения и возможности человека. Вещи способны менять поведение и сознание, влиять на стиль жизни, отношения между людьми, способы выражения эмоций. Так называемые «мелочи жизни» могут многое рассказать о каждой эпохе […]

«…Книга, стоящая на полке, — еще не произведение. Ее надо оживить, не просто прочесть и добиться первичного понимания, а вступить с ней в диалог… …Превращая писателя в сборник нравоучительных прописей, скрывая его человеческие слабости или прямые недостатки, мы заменяем живое лицо безжизненным монументом. А монументы не вызывают эмоций. Другая опасность — прямо противоположна. И если первой грешат некоторые учебники, то вторая грозит наводнить популярную литературу: творческая жизнь писателя подменяется «тайнами» и «загадками», ворошащими интимные стороны его биографии и часто надуманными в угоду вкусам части читателей.

…Семиотический анализ истории русской культуры позволяет выделить знаковые системы и символические доминанты, характерные для эпохи, понять их смысл и функциональное назначение, представить эмоциональные состояния и настроения, которые они вызывали. Вне этого вещи становятся бездушными предметами, никому не нужным «старым барахлом». И наоборот, раскрывая свою символическую природу, вещь вступает в диалог с современностью, обнаруживает свои связи с историей и становится бесценной. История культуры обязательно должна быть соединена с чувствами, быть зримой, осязаемой и слышимой, тогда ее ценности входят в мир человека и закрепляются в нем надолго. Недаром культуру называют памятью…»

Иконникова, С.Н. История культурологических теорий. – СПб.: Питер, 2005.




Новое в ЭБС для специалистов в сфере IT


Если вы заметили ошибку, сообщите нам войти на сайт

Сообщение об ошибке на сайте









* Вы также можете отправить сообщение на inn10775@yandex.ru

Авторизация