Сообщение

Ноябрь

28 ноября

Культура, нравственность, общество

К 110-летию со дня рождения Д.С.Лихачева


В какое необыкновенное время я «посетил» свою страну.
Я застал все роковые ее годы…

Д.С.Лихачев

…Воспоминания Лихачева наряду с публицистическими выступлениями прекрасно отражают черты его личности: душевную чистоту, мягкость и непреклонность, умение подняться над суетой жизни, гражданственность, любовь к России.

Вряд ли эту книгу надо взять и прочитать в один присест, залпом. Уместнее будет ее изучить, к ней присмотреться. И тогда вы увидите, что через воспоминания, беседы, статьи разных лет четко, хотя и не всегда акцентированно, проходит мысль о доминанте культуры. Не случайно Лихачев ввел в обращение термин «экология культуры»…

…Вера в то, что Личность сильнее всех антиличностных идей и что гуманизм в конце концов торжествует в схватке с силами антигуманными, вела по нелегкой жизни Дмитрия Сергеевича Лихачева. Как стойкий оловянный солдатик, он готов был погибнуть, расплавиться, но не изменить самому себе, а следовательно, не изменить и людям. И эту твердую веру в непобедимость нравственного человека он сохранил и принес ее нам. Вот за это мы ему и благодарны.

Самвелян, Н. Вместо предисловия//Д.С. Лихачев. Я вспоминаю. – М.: Прогресс, 1991.


Моя молодость пришлась на удивительное время…

Д.С.Лихачев

 … Моя молодость пришлась на удивительное время. Оно уже уходило, а молодость только начиналась. Волею судеб мне посчастливилось застать его конец. Сегодня русская культура Серебряного века предстает для нас в основном своими вершинами: выдающимися философами, последовавшими чередой за Владимиром Соловьевым, удивительными художниками "Мира искусства" и русского авангарда, знаменитыми "Дягилевскими сезонами" русского балета, гениальной поэзией и прозой, великой музыкой, уникальным театром…

…А для тех, кто застал это время и хотя бы недолго жил в нем, Серебряный век представал прежде всего не своими гениями и творениями, а особым настроением самой жизни, удивительным воздухом общения, особым переживанием культуры, какой-то неповторимой разговорностью быта.

Русская культура Серебряного века (век этот, впрочем, длился всего четверть столетия) рождалась и жила в беседах – откровенных, свободных, творческих. В этом она наследовала знаменитые "русские разговоры" – характерную и очень плодотворную (что бы о ней подчас ни говорили) черту русской интеллектуальной жизни второй половины XIX века. Жила в разговорах и спорах, в которых подчас рождались целые философские концепции и в которых по каким-то особым законам духа должны были участвовать не меньше трех собеседников. Беседуя, каждый формулировал, оттачивал мысль, прокладывал путь новым мыслям. Человек как бы очищал душу (а не просто "выговаривался"), и в ней рождались новые мысли и откровения.

…Пока в стране оставались мыслящие люди – люди, обладавшие своей индивидуальностью, умственная жизнь в ней не прекращалась – ни в тюрьмах и лагерях, ни на воле. Чуть-чуть захватив в своей молодости людей Серебряного века русской культуры, я навсегда запомнил их силу, мужество и способность сопротивляться процессам разложения в обществе.

Лихачев, Д.С. «Беседы прежних лет»//Наше наследие*. – 1993. - № 26-27.

*«Наше наследие» — советский, затем российский культурно-исторический журнал, основанный академиком Д.С. Лихачевым. Журнал причислен ЮНЕСКО к лучшим в мире изданиям по культуре и искусству. В 1999 г. журнал «Наше наследие» первым из периодических изданий России был удостоен Государственной премии РФ «За просветительскую деятельность». В 2006 г. журналом учреждена премия им. академика Д.С. Лихачева, которая присуждается периодически за продолжающиеся издательские проекты.


…Чему я научился на Соловках? Прежде всего я понял, что каждый человек — человек.

Д.С.Лихачев

Ещё совсем молодым человеком, в возрасте 22 лет, он был арестован в Ленинграде за участие в студенческом кружке «Космическая Академия наук», осужден по ст. 58 п.2 УК РСФСР и в конце 1928 г. направлен в заключение в Соловецкий лагерь особого назначения, где находился до ноября 1931, когда с основной частью соловецких заключенных он был переведен на строительство Беломорско-Балтийского канала (ББК), организованного в качестве подразделения Соловецкого лагеря.

На Соловках Дмитрий Сергеевич участвовал в деятельности Соловецкого общества краеведения (СОК), работал в Криминологическом кабинете (КримКаб), помогал создавать первую в стране внутрилагерную трудовую колонию для подростков. В условиях лагерного заключения он занимался научной работой и опубликовал свои первые научные статьи «Воровской обычай игры в карты», «Черты первобытного примитивизма в уголовной среде», «Арготические слова профессиональной речи» в лагерном журнале «Соловецкие острова». Позднее Дмитрий Сергеевич не раз подчеркивал, что считает Соловки своим главным университетом, предоставившим ему возможность общаться с выдающимися учеными, деятелями культуры, архипастырями Русской Православной Церкви, находившимися в заключении на Соловках. Глубокий интерес Дмитрия Сергеевича к истокам русской культуры и словесности во многом был порожден опытом пребывания в стенах одного из древнейших и значительных российских монастырей.

Уже став маститым учёным, возглавив сектор древнерусской литературы Института русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом), Дмитрий Сергеевич одним из первых в Советском Союзе поднял вопрос о возрождении памятников Соловецкого архипелага. В июле 1966 он участвовал в научной конференции в г. Архангельске «Памятники культуры Русского Севера», на которой выступил с докладом «Задачи изучения Соловецкого историко-культурного комплекса». В этом докладе была предложена программа изучения Соловецких островов, природных и историко-художественных ценностей архипелага. Итоги этой работы были подведены в коллективной монографии, вышедшей под общей редакцией Д.С. Лихачёва (Архитектурно-художественные памятники Соловецких островов. - М., 1980). Дмитрий Сергеевич стоял у истоков создания Соловецкого музея-заповедника…

Дмитрий Сергеевич Лихачев и Соловки: интервью с заместителем директора Соловецкого музея-заповедника по экспозиционному и информационному обеспечению Олегом Геннадьевичем Волковым//Федеральное государственное учреждение культуры «Соловецкий государственный историко-архитектурный и природный музей-заповедник»: официальный сайт. – Режим доступа: http://www.solovky.ru/reserve/ties/releases/2013/06/28/262.shtml

 



«Лихачевский камень» — большой валун,
на котором Дмитрий Сергеевич
и другой соловецкий заключенный, Короленко,
выбили свои имена в конце 1920-х гг.




Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев
в романовском овчинном полушубке,
который сохранился у него со времени
заключения на Соловках
//Наше наследие. – 1993. - № 26.



 

…Чему я научился на Соловках? Прежде всего я понял, что каждый человек — человек. Мне спасли жизнь «домушник» (квартирный вор) Овчинников, ехавший с нами на Соловки вторично (его возвращали из побега, который он героически совершил, чтобы увидеться вновь со своей «марухой»), и король всех урок на Соловках, бандит — Иван Яковлевич Комиссаров, с которым мы жили около года в одной камере.

…После тяжелых физических работ и сыпного тифа я работал сотрудником криминологического кабинета и организовывал трудовую колонию для подростков — разыскивал их по острову, спасал их от смерти, вел записи их рассказов о себе…

В остальное время я встречался с самыми разнообразными людьми — разных национальностей (был, даже японский самурай), разного социального положения, разного образовательного уровня, разных профессий. Я оценил моральную стойкость людей старого дворянского воспитания. Несколько лет я работал с людьми, многие из которых были очень талантливы. Общение с ними было для меня в высшей степени полезным. В начале ноября 1931 года меня вывезли на материк, и я стал работать на Беломорско-Балтийском канале, в одном из самых ответственных узлов всех работ — диспетчером на железной дороге. И снова люди и люди…

Из всей этой передряги я вышел с новым знанием жизни и с новым душевным состоянием. То добро, которое мне удалось сделать сотням подростков, сохранив им жизнь, да и многим другим людям, добро, полученное от самих солагерников, опыт всего виденного создали во мне какое-то очень глубоко залегшее во мне спокойствие и душевное здоровье. Я не приносил зла, не одобрял зла, сумел выработать в себе жизненную наблюдательность и даже смог незаметно вести научную работу.

Лихачев, Д.С. Соловецкие записи//Д.С. Лихачев. Я вспоминаю. – М.: Прогресс, 1991.

Соловецкая типография,
где печатались журнал
«Соловецкие острова»
и газета «Новые Соловки».

Я очень опасаюсь, что мемуарная литература о 20-х и 30-х годах создает однобокое представление о жизни тех лет, а, главное, о жизни в заключении. Вовсе не все ограничивалось страданиями, унижением, страхом. В ужасных условиях лагерей и тюрем в известной мере сохранялась умственная жизнь. И эта умственная жизнь была даже в некоторых случаях весьма интенсивной, когда вместе оказывались люди, привыкшие и хотевшие думать. Перефразируя известную лагерную поговорку "был бы человек, а статья для него найдется", можно было бы сказать - "был бы думающий человек, а мысли у него будут".

Мой школьный учитель и "одноделец" И. М. Андреевский в журнале "Соловецкие острова" опубликовал статью, посвященную нервным и психическим заболеваниям на Соловках. Он открыл даже особую психическую болезнь, в названии которой сохранил ее соловецкое происхождение (сейчас не помню). Заболевавшие ею люди постоянно стремились улучшить свое положение: занять лучшее место на нарах, захватить "пайку" хлеба чуть больше, чем у других, искать выгодных знакомств и всяческого "блата". Такие люди были напряженно заняты только этим. Они погибали скорее остальных. Но были люди (и их было немало), сохранявшие свое человеческое достоинство, думавшие и осмыслявшие бытие в духовном масштабе.

Соловки были именно тем местом, где человек сталкивался с чудом и с обыденностью, с монастырским прошлым и с лагерным настоящим, с людьми всех уровней нравственности - от высочайшей до самой позорно низкой. Здесь были представители разных национальностей и разных профессий - бывших и настоящих. Сталкивались две эпохи: одна дореволюционная, а другая сугубо современная, - типичнейшая для двадцатых и начала тридцатых годов.

Жизнь на Соловках была настолько фантастической, что терялось ощущение ее реальности. Как пелось в одной из соловецких песен: "все смешалось здесь, словно страшный сон".

Характерная черта интеллигентной части Соловков на рубеже 1920-х и 1930-х годов - это стремление перенарядить "преступный и постыдный" мир лагеря в смеховой мир.

После Соловков. 1930-е годы

Если соседи наши по Савватиеву и Муксалме, где содержались "политические", т. е. люди, официально состоявшие в политических партиях, зарегистрированных в каких-то международных организациях защиты политзаключенных, превращали (не без преувеличений) свое содержание на Соловках в мир страданий и мучений, то настоящие каэры (контрреволюционеры) центральной части Соловков всячески подчеркивали абсурдность, идиотизм, глупость, маскарадность и смехотворность всего того, что происходило на Соловках - тупость начальства и его распоряжений, фантастичность и сноподобность всей жизни на острове (мир страшных сновидений, кошмаров, лишенных смысла и последовательности). Характерны для Соловков странички юмора в журнале "Соловецкие острова", сочинявшиеся по преимуществу Ю. Казарновским и Д. Шипчинским, а отчасти и "Артурычем" - Александром Артуровичем Петровским. Анекдоты, "хохмы", остроты, шутливые обращения друг к другу, шутливые прозвища и арго, как проявление той же шутливости, сглаживали ужас пребывания на Соловках. Юмор, ирония говорили нам: все это не настоящее. Настоящая жизнь ждет вас по возвращении...

Лихачев, Д.С. Из книги «Воспоминания»// Д.С.Лихачев. Воспоминания. Раздумья. Работы разных лет. Т. 1. – М.: АРС, 2006.

Петербург-Ленинград — город трагической красоты, единственный в мире.
Если этого не понимать — нельзя полюбить Ленинград.
Петропавловская крепость — символ трагедий,
Зимний дворец на другом берегу —символ плененной красоты…

Д.С.Лихачев

Детство мое живет во мне — Петербургом. А он для меня — вовсе не тот малый отрезок Невы, что славится своими горизонтальными линиями, низкими набережными, плотно соединенными в единый фасад дворцами и казармами, над которыми молитвенно поднимаются к небу скупо расставленные шпили, колокольни, купола и башни.

...Каждое утро сбегая к морю (не дай Бог сказать “залив” — это значило бы унизить его), я видел вокруг себя Петербург (или, как я привык в детстве выговаривать на немецкий лад, — ПетерСбург): море окружено Петербургом. Лисий Нос, с остатками петровских дубов, Петергоф, Ораниенбаум, Толбухин маяк у морских ворот, встречающий и провожающий корабли ритмично мигающим огнем, едва начинала сгущаться тьма.

…Южный и северный берега, а посередине — наиболее петербургская часть Петербурга — Кронштадт с десятком фортов, из которых самым внушительным был форт Тотлебен, притягивающий к себе взоры.

Вот и дошли мы до... Достоевского. Гениальный строитель кронштадтских и севастопольских укреплений Э. И. Тотлебен, в честь которого назван крайний и самый мощный кронштадтский форт, был выучеником того же Главного инженерного училища, что и Достоевский.

В безветренную ясную погоду можно было различить золотую точку Исакия, а у самой воды — расслышать звук его главного колокола, только у воды и только в безмолвии раннего утра! Тогда представлялся Медный всадник, Адмиралтейство, Петропавловская крепость и императорский Зимний дворец. Это были хозяева одной части Петербурга, но Петербург был неотделим от Петергофа, Ораниенбаума, Стрельны, а дальше — от Ропши, Царского Села, Павловска. Хозяином же всего Петербурга был именно Кронштадт, и окружал он собою все море. А в Кронштадте повелевал форт Тотлебен с частыми артиллерийскими учениями, прожекторами и плавающими вдоль горизонта эскадренными судами.

И Достоевскому, и Тотлебену в Инженерном училище приходилось много заниматься архитектурными стилями и черчением. В свои военные проекты Тотлебен вносил черты архитектурного стиля, в инженерию — искусство зодчего. А Достоевский испещрял рукописи не только зарисовками лиц и фигур, что естественно для писателя, но и архитектурными мотивами. Оба — петербуржцы, оба принадлежат городу, славному своей планировкой. Как и Тотлебен, Достоевский был, на свой лад, превосходный планировщик, тщательно вычерчивающий сюжетные линии, выверяющий их параллелизм, психологические соотношения. Достаточно вчитаться в его заметки к “Идиоту”, чтобы увидеть, сколь упорно он ищет сопоставления или противопоставления характеров, как стремится распутать и свести все концы с концами.

Но разве и в строгой планировке Петербурга нет величайшей запутанности? Системы дворов напоминают севастопольские бастионы, точней, севастопольские бастионы сравнимы с дворовыми лабиринтами Петербурга. Или — с какой парадоксальной запутанностью накладывается рисунок Екатерининского канала — искусственного, прорытого — на сеть петербургской Коломны: канал перед вами, а оглянешься — он уже позади вас, вьется как латинское S!

Лихачев Д.С. Детство с Куоккалой и Достоевским. Обрывки воспоминаний// Новый мир. – 1996. – № 11. – С. 156-158.

Самая, может быть, характерная градостроительная черта в облике Ленинграда — преобладание горизонталей над вертикалями. Горизонтали создают основу, на которой рисуются все остальные линии. Преобладание горизонталей определяется наличием многочисленных водных пространств: Большой Невы, Малой Невы, Большой Невки, Малой Невки, Фонтанки, Мойки, канала Грибоедова, Крюкова канала и так далее.

Соприкосновение воды и суши создает идеальные горизонтальные линии, особенно если суша обрамлена плотным строем набережных. Набережные создают вторую линию, может быть, несколько неровную , но столь же решительную. Ленинград подчеркнут как бы двойной линией.

При этом следует учесть, что Нева почти всегда (за исключением редких осенних наводнений) стоит в своих берегах на одном уровне, при этом очень высоком. Вода в Ленинграде наполняет город как бы до самых краев. Это всегда удивляет приезжих , привыкших к городам , стоящим на реках с «нормальным» речным режимом (более высокий уровень весной в разливы и осенью, более низкий - летом). Следовательно, черта, которой «подчеркнут» город, очень заметна, занимает почти центральное положение, проходит почти по центру общей панорамы города.

Над двумя горизонтальными линиями — энергичной и абсолютно правильной линией стыка воды и суши и второй, менее резкой, верха набережных — возвышается более слабая, размытая полоса приставленных друг к другу домов, созданных по многократно возобновлявшимся требованиям строить «не выше Зимнего». Полоса стыка домов и неба — расплывающаяся, но тем не менее достаточно определенно выраженная в своей горизонтальности, словно противостоит нижней линии, стыка строений и воды. В английском языке есть понятие skyline (небесная линия). Это не линия горизонта в нашем смысле слова . Значение skyline более широкое : оно включает линию соединения гор и неба (где горизонта с нашей точки зрения нет), линии домов и неба и прочее. Зубчатая, как бы дрожащая линия домов на фоне неба создает впечатление призрачности, эфемерности городской застройки . Это прекрасно передано Достоевским в «Подростке»: «Мне сто раз среди этого тумана задавалась странная , но навязчивая греза: «А что, как разлетится этот туман и уйдет кверху, не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизлый город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото ?..»

… Характерные элементы города— три шпиля: Петропавловской крепости, Адмиралтейства и Михайловского замка. Они представляют собой как бы перпендикуляры к горизонтальным линиям и тем самым не противоречат им, а как бы подчеркивают их существование.

… Из других особенностей Ленинграда считаю главными две: красочную гамму города и гармоничное сочетание в нем больших стилей. Окраска домов играет в Ленинграде очень важную роль. Едва ли какой - либо крупный город Европы может сравниться с Ленинградом в этом отношении. Ленинград нуждается в цвете: туманы и дожди заслоняют его больше, чем какой - либо другой город. Поэтому кирпич не оставлялся неоштукатуренным, а штукатурка требовала окраски. Тона в городе по преимуществу акварельные. Было бы чрезвычайно важно исследовать, как в Ленинграде сочетается барокко (в его разных формах) с РОКОКО и екатерининским классицизмом. И как ампир оказался доминирующим стилем. Своеобразным и «умным» дополнением к этим стилям сделалось окружение этих стилей эклектикой, а еще дальше - модерном. В последнем стиле особенно удачным оказался поздний модерн с его возвращением к классике. Последнее замечание обращено к будущим исследователям образа Ленинграда. Внешний облик города сочетается с удивительной стройностью его исторического образа. Историческое прошлое города, сравнительно короткое всего три столетия, воспринимается как своеобразное драматургическое действо, при этом завершившееся, ибо совершенноV ясно, что, каково бы ни было его будущее значение в нашей стране, внутренняя драматургия города закончилась.

Лихачев, Д.С. Небесная линия города на Неве // Наше наследие. — 1989. — № 1. — С. 8–13.


Петербург и Ленинград — это совсем разные города.
Не во всем, конечно. Кое в чем они «смотрятся друг в друга».
В Петербурге прозревался Ленинград, а в Ленинграде мелькает Петербург его архитектуры.
Но сходства только подчеркивают различия.

Д.С.Лихачев

Что такое Петербург? Это столица на самой окраине государства. Это не только культура, заимствованная из Европы, – а и культура типично пограничная. Она и в искусстве – на краю стилей, на границе стилей, на переходе от одного к другому.

Устье, на котором воздвигнут Петербург, – на границе моря и реки: в устье Невы при впадении ее в море. Главной особенностью города была необычайная протяженность пристаней, набережных, причалов. Здесь, на границе с морем, Россия как бы браталась с Европой, причаливала к Европе, создавала свою культуру, которая, в сущности, не была ни Европой, ни "Московией". Здесь Россия, "причалив" к Европе, не сделалась Европой, – но и "Московией" не осталась...

…Обратим внимание еще на одну черту, объединяющую Петербург и Новгород. Обычно русские (восточнославянские) города строились на одной стороне реки – той, которая была выше. Так построены Киев, Ярославль, Кострома, Москва, Нижний Новгород и т. д.

Новгород и Петербург строились по обеим сторонам реки – и поэтому могут объединять пространства обеих сторон. Петербург построен при этом на всех многочисленных берегах Невы, что дает ему чудесные возможности иметь самые прореженные и самые удобные гавани в Европе, – особенно если иметь в виду, что уровень берегов низкий, а уровень воды в реке стоит, в общем, на одной шкале (если исключить наводнения, случавшиеся в октябре и ноябре). Нева, как утверждал академик Л. С. Берг, вообще не река, а проток, не имеющий обычного речного режима: весенних разливов, летнего понижения уровня воды и пр. Просто Ладога "жерелом своим" впадает в море, – как утверждает летописец. Но таким же "жерелом" вытекает и Волхов из Ильмень-озера.

Я думаю, что Петр I строил Петербург с оглядкой на Новгород, взамен Новгорода, с оглядкой на его историческую роль. При этом он отступал от культуры "однобоких" городов, менее удобных, менее приспособленных к общению с другими странами. Стоит упомянуть еще, что кольцо дворцов и парков, которыми Петр окружал Петербург, было подобно кольцу монастырей и церквей вокруг древнего Новгорода.

В этом и во многом другом Петр был гораздо больше связан с Древней Русью, чем это обычно представляется.

Лихачев, Д.С. Древний Новгород как столица – предшественник Петербурга
//Д.С.Лихачев. Воспоминания. Раздумья. Работы разных лет. Т.2. – М.: АРС, 2006.

Город общемировых культурных интересов – это отразилось и во внешнем облике Петербурга, в котором на берегу Большой Невы стоят египетские сфинксы, китайские ши-цзы и античные вазы. Кстати сказать, это характерная черта не только Петербурга, но и Рима, и Парижа, и Лондона – городов, которые связывали свое существование с мировой культурой. И это очень важная черта нашего города – наличие в Петербурге этих памятников, этих монументов мировой культуры.

Вторая черта, связывающая Петербург, как и первая, и отразившаяся в различных сферах культуры, это то, что можно было бы сказать – академизм. Склонность к классическому искусству, классическим формам. Как во внешнем выражении – в зодчестве, во внешнем облике Петербурга и его окрестностей, так и в существе интересов петербургских авторов, творцов, педагогов и т. д. Я могу упомянуть, хотя бы и такое обстоятельство. В Петербурге все основные европейские и мировые стили приобретали этот классический характер. Скажем, модерн начала XX века в Петербурге резко отличается от модерна московского и тем, что этот модерн приобретает вскоре классические формы. И создаются классические здания.

…Не просто близость и схожесть с Европой, как это часто трактуют, а именно концентрация особенностей русской культуры. Эта концентрация сделала Петербург одним из самых русских среди русских городов. Он самый русский среди русских и самый европейский среди европейских городов!

Поэтому Петербург и не похож ни на один русский и ни на один европейский город.

Потому что в обоих смыслах он самый, самый!

Лихачев, Д.С. Петербург в истории русской культуры
//Д.С.Лихачев. Воспоминания. Раздумья. Работы разных лет. Т.2. – М.: АРС, 2006.


Только люди, пережившие всю горечь поражений первого года, весь ужас блокады Ленинграда, ясно осознавали — от чего они освободились и что, думалось тогда, никогда не сможет повториться.

Д.С.Лихачев

…Вот, что такое была блокада — это трудно сегодня представить, это невозможно рассказать. Электричества нет. Окна зашторены, и не всегда хватает сил днем шторы поднять. А вообще-то зимой все время темна: Коптилка только… Я еще с восемнадцатого года умел делать такие коптилки, с минимумом керосина, которые горели, как тоненькая маленькая свечечка горит. При ней можно было читать. Мы лежим под одеялами, под шубами — все, что можно, на себя накидываем. Потому что страшнее, чем голод, холод, — холод, какой-то изнутри идущий. Ведь не отапливается организм-то, в нем нет тепла. И этот внутренний холод — он страшен. Дрожь пронизывает. В это время какой-то звук — это умирает от голода мышь, потому что мы съедали все крошки… Мы лежим и высчитываем, на сколько дней у нас еще хватит немножко картофельной муки, чтобы замутить кипяток. Единственное живое, кроме нас, что было в комнате, — это часы. Они тикали, ходили. Мы по ним только узнавали время, что это — ночь или день и когда Зинаиде Александровне идти за хлебом, становиться в очередь. Ночью-то — комендантский час, выходить на улицу нельзя. Зинаида Александровна пряталась по парадным разным, по лестницам, и очередь пряталась от милиционеров. Ну, потом и милиционеров не стало. Так что вот эта обстановка такого одиночества каждой семьи, каждой семьи одиночества… И спасают только стихи, потому что при коптилке читать можно было одному, одному можно было читать вслух. Вслух что читать, когда думы все время перебиваются голодом. Только стихи. Вот стихи, поэзия — она способна была пересилить чувство голода.

Лихачев, Д.С. Я вспоминаю (из текста к фильму)//Д.С.Лихачев. Я вспоминаю. – М.: Прогресс, 1991.

Нет! голод несовместим ни с какой действительностью, ни с какой сытой жизнью. Они не могут существовать рядом. Одно из двух должно быть миражом: либо голод, либо сытая жизнь. Я думаю, что подлинная жизнь — это голод, все остальное мираж. В голод люди показали себя, обнажились, освободились от всяческой мишуры: одни оказались замечательные, беспримерные герои, другие — злодеи, мерзавцы, убийцы, людоеды. Середины не было. Все было настоящее. Разверзлись небеса, и в небесах был виден Бог. Его ясно видели хорошие. Совершались чудеса.

Бог произнес: «Поелику ты не холоден и не горяч, изблюю тебя из уст моих» (кажется, так в Апокалипсисе).

Человеческий мозг умирал последним. Когда переставали действовать руки и ноги, пальцы не застегивали пуговицы, не было сил закрыть рот, кожа темнела и обтягивала зубы и на лице ясно проступал череп с обнажающимися, смеющимися зубами, мозг продолжал работать. Люди писали дневники, философские сочинения, научные работы, искренне, «от души» мыслили, проявляли необыкновенную твердость, не уступая давлению, не поддаваясь суете и тщеславию.

Художник Чупятов и его жена умерли от голода. Умирая, он рисовал, писал картины. Когда не хватило холста, он писал на фанере и на картоне. Он был «левый» художник, из старинной аристократической семьи, его знали Аничковы. Аничковы передали нам два его наброска, написанные перед смертью: красноликий апокалипсический ангел, полный спокойного гнева на мерзость злых, и Спаситель — в его облике что-то от ленинградских большелобых дистрофиков. Лучшая его картина осталась у Аничковых: темный ленинградский двор колодцем, вниз уходят темные окна, ни единого огня в них нет; смерть там победила жизнь; хотя жизнь, возможно, и жива еще, но у нее нет силы зажечь коптилку.

Лихачев, Д С. Как мы остались живы//Нева. – 1991. - № 1. – С.5-31.

…Понять те 900 дней обороны Ленинграда можно было только в масштабе всей тысячелетней истории России.

Д.С.Лихачев

В блокадную зиму 1942 года вместе с известным уже к тому времени археологом М. А. Тихановой я написал брошюру «Оборона древнерусских городов»...

…С этого момента мои узкотекстологические занятия древними русскими летописями и историческими повестями приобрели для меня «современное звучание».

В чем состояла тогда современность древней русской литературы? Почему мысль от тяжелых событий ленинградской блокады обращалась к Древней Руси?

8 сентября 1941 года с запада над Ленинградом взошло необычайной красоты облако. Об этом облаке вспоминали и писали затем многие. Оно было интенсивно белого цвета, как-то особенно «круто взбито» и медленно росло до каких-то грандиозных размеров, заполняя собой половину закатного неба. Ленинградцы знали: это разбомблены Бадаевские склады. Белое облако было дымом горящего масла. Ленинград был уже отрезан от остальной страны, и апокалипсическое облако, поднявшееся с запада, означало надвигающийся голод для трехмиллионного города. Гигантские размеры облака, его необычайная сияющая белизна сразу заставили сжаться сердца.

Великая Отечественная война потрясала своими неслыханными размерами. Грандиозные атаки с воздуха, с моря и на земле, сотни танков, огромные массы артиллерии, массированные налеты, систематические, минута в минуту начинающиеся обстрелы и бомбежки Ленинграда! Электричество, переставшее действовать, водопровод без воды, сотни остановившихся среди улиц трамваев и троллейбусов; заполнившие воды Невы морские суда — военные, торговые, пассажирские; подводные лодки, всплывшие на Неве и ставшие на стоянку против Пушкинского Дома! Огромный турбоэлектроход, причаливший у Адмиралтейской набережной, с корпусом выше встретивших его старинных петербургских домов.

Поражали не только размеры нападения, но и размеры обороны. Над городом повисли в воздухе десятки невиданных ранее аэростатов заграждения, улицы перегородили массивные укрепления, и даже в стенах Пушкинского Дома появились узкие бойницы.

И одновременно со всем этим тысячи голов беспомощно, безумно блеявшего и мычавшего скота в пригородах: собственность личная и коллективная сбежавшихся сюда беженцев из ближайших и далеких деревень. Казалось, что земля не выдержит, не снесет на себе ни тяжести людей — ни своих, ни подступивших к невидимым стенам города врагов, — ни тяжести человеческого горя и ужаса.

Невидимые стены! Это стены, которыми Ленинград окружил себя за несколько недель. Это была граница твердой решимости, — решимости не впустить врага в город. В подмогу этим невидимым стенам вырастали укрепления, которые делали женщины, старики, инвалиды, оставшиеся в Ленинграде…

…И думалось: как можно будет описать все это, как рассказать об этом, чьи слова раскроют размеры бедствия?

А город был необычайно красив в эту сухую и ясную осень. Как-то особенно четко выделились на ампирных фронтонах и арках атрибуты славы и воинской чести. Простирал руку над работавшими по его укрытию бронзовый всадник — Петр. Навстречу шедшим через Кировский мост войскам поднимал меч для приветствия быстрый бог войны — Суворов. Меч в его руках — не то римский, не то древнерусский — требовал сражений.

И вдруг в жизнь стали входить древнерусские слова: рвы, валы, надолбы. Таких сооружений не было в первую мировую войну, но этим всем оборонялись древнерусские города. Появилось, как и во времена обороны от интервентов начала XVII в., народное ополчение. Было что-то, что заставляло бойцов осознавать свои связи с русской историей. Кто не знает о знаменитом письме защитников Ханко? Письмо, которое и по форме и по содержанию как бы продолжало традицию знаменитого письма запорожцев турецкому султану.

И тогда вспоминались рассказы летописей:

«Воевода татарский Менгухан пришел посмотреть на город Киев. Стал на той стороне Днепра. Увидев город, дивился красоте его и величию его и прислал послов своих к князю Михаилу и к гражданам, желая обмануть их, но они не послушали его…»

«В лето 1240 пришел Батый к Киеву в силе тяжкой со многим множеством силы своей и окружил город, и обнес его частоколом, и был город в стеснении великом. И был Батый у города, и воины его окружили город, и ничего не было слышно от гласа скрипения множества телег его, и от ревения верблюдов его, и от ржания табунов его, и была полна земля Русская ратными людьми»…

…В древних русских летописях, в воинских повестях, во всей древней литературе была та монументальность, та строгая краткость слога, которая диктовалась сознанием значительности происходящего.

… Тою же монументальностью отличаются и повествования об отдельных людях: о Данииле Галицком, черниговском князе Михаиле и боярине его Федоре, об Александре Невском. Их жизнь — сама по себе часть мировой истории. Они, как библейские герои, сознают значительность происходящего, действуют как лица истории, как лица, чья жизнь — часть истории Руси. Их мужество — не только свойство их психологии, но и свойство их осознания важности и значительности всего ими совершаемого.

Размеры событий, значение поступков, черты эпохи осознаются в исторической перспективе. К геройству зовут не только чувства, но и ум, сознание важности своего дела, сознание ответственности перед историей и всем народом. Так важно было осознавать себя частью целого — и в пространственном, и во временном смысле!

Понять те 900 дней обороны Ленинграда можно было только в масштабе всей тысячелетней истории России. Рассказы летописей как бы определяли размеры ленинградских событий. И мне стало ясно, что напомнить историю осад древнерусских городов остро необходимо…

Лихачев, Д.С. Послесловие к брошюре 1942 года//Д.С. Лихачев. Я вспоминаю. – М.: Прогресс, 1991.

«Я занимаюсь Русью всю свою жизнь, и нет для меня ничего дороже, чем Россия»

Д.С.Лихачев

Россию упрекают. Россию восхваляют. Одни считают ее культуру несамостоятельной, подражательной. Другие гордятся ее прозой, поэзией, театром, музыкой, иконописью... Одни видят в России гипертрофию государственного начала, а народ воспринимают как покорный. Другие отмечают в русском народе анархическое начало и постоянное бунтарство, неприятие власти. Одни отмечают в нашей истории отсутствие определенной целеустремленности. Другие видят в русской истории "русскую идею", наличие у нас сознания гипертрофированной собственной миссии. Между тем движение к будущему невозможно без точного понимания прошлого и характерного..

В чем природа необыкновенного магнетизма личности Дмитрия Сергеевича, его способности притягивать к себе, покорять своим обаянием людей совершенно разных?

Ответ на этот вопрос потребовал бы пространных рассуждений. Ограничусь лишь одним наблюдением.

Мне кажется, что Дмитрий Сергеевич, обращаясь ко многим, в книге ли, с телевизионного подиума, с трибуны, общался с читающим его и слушающим как с доверительным собеседником. К каждому он обращался как к существу мыслящему и стремящемуся к добру. В общении с Дмитрием Сергеевичем, полагаю, не только я, но и другие как бы возвышались в своих глазах, чувствовали себя персонами, удостоенными доверия со стороны этого замечательного человека. Вслед за Чеховым он мог бы сказать о себе: о сложных вещах умею говорить просто. Мне не случалось видеть Дмитрия Сергеевича кого-то в чем-то настоятельно убеждающего, он говорил так ясно, что его правота как бы и не нуждалась в усиленном внедрении. И даже люди, мыслящие главным образом о себе и стремящиеся к добру главным образом чужому, рядом с Дмитрием Сергеевичем как бы изменяли своей привычке и убеждению и старались выглядеть мыслящими широко и погруженными в заботы о ближнем.

...Каждое замечательное художественное произведение оставляет ощущение незавершенности, недосказанности, и порождается оно нашим читательским нежеланием расставаться с героями, вошедшими в нашу жизнь, с героями, разбудившими в нас чувства искренние, добрые и высокие.

Вот я и жду, что зазвонит телефон и я услышу тихий и ясный голос: "...вы знаете, мне тут не спалось..."

Кураев, М. Белый полотняный портфельчик//Звезда. – 2001. - № 9. – С.213-221.

…Я думаю, что, достигнув восьмидесяти лет, человек должен поблагодарить Жизнь. У меня, во всяком случае, есть за что ее благодарить…

Сколько было хорошего при всем бессильном стремлении многих и многих причинить мне дурное!

Жизнь! В какое необыкновенное время я «посетил» (Тютчев) свою страну. Я застал все роковые ее годы, видел множество людей всех возрастов, всех социальных слоев, всех степеней образования, всех психологических типов: и тех, кого мог бы назвать святыми, и тех, хуже которых трудно себе представить: прямых убийц тысяч и тысяч людей. Я видел и вершителей судеб, и их жертв. И жизнь повела меня по путям, которые шли ближе к жертвам, чем к их губителям. Что-то я смог сделать хорошее другим. Что-то я смог сделать и для Древней Руси…

Лихачев, Д.С. Пережитое//Д.С.Лихачев. Я вспоминаю. – М.: Прогресс, 1991.

Использованы материалы сайтов:

  • Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев/Международный благотворительный фонд им. Д.С.Лихачева. – Режим доступа: http://likhachev.lfond.spb.ru/
  • Площадь Д.С.Лихачева/Санкт-Петербургский гуманитарный университет профсоюзов. – Режим доступа: http://www.lihachev.ru/
  • Девятьсот дней мужества: архивные фото блокадного Ленинграда. – Режим доступа: http://ru.sputnik.kg/photo/20150127/1014164736.html
  • Наше Наследие: иллюстрированный культурно-исторический журнал. – Режим доступа: http://www.nasledie-rus.ru/
Если вы заметили ошибку, сообщите нам войти на сайт

Сообщение об ошибке на сайте









* Вы также можете отправить сообщение на inn10775@yandex.ru

Авторизация